На главную
 
ПОСТИЖЕНИЕ ТРИЕДИНСТВА
(автобиографический коллаж)
 
 
  
 

Действительно умираешь лишь тогда, когда тебя перестают любить...
Т.Готье


I

Я родилась через три года после окончания войны 16-го октября в доме моего отца, в городе Тифлисе (Тбилиси), в благословенной Грузии на Кавказе, где живу до сих пор.

По домашней легенде, когда появилась на свет - улыбалась, чем даже напугала акушерку. Позже вычитала где-то, что при рождении смеялся первый маг и астролог Зороастр. Не знаю, как объяснить этот феномен физиологически, но дар ясного видения - правды и кривды, друзей и врагов - сопутствовал мне всю жизнь. Может поэтому мне всегда везло на встречи: я не искала - меня находили люди, книги, города, времена года...

Мне трудно определить свою национальность и вероисповедание.

2

Согласно данным нотариальной копии Nr. 412 свидетельства о крещении (лист 66 запись за номером 8) от 13 июля 1886 г. у законных супругов и подданных Баварии Карла Нерво (Нервофф) * и Анны Бужьяни в колонии Екатеринофельд* Тифлисской губернии 8 марта 1863 г. родилась дочь Мария. Восприемниками при крещении 25 июля 1868 г., с совершением всех обрядовых таинств ксендзом Римско-католической церкви, окружным капитаном Терской области*, Александром Каменецким в городе Владикавказе, значились капитан 150 пехотного Томанского полка* Казимир Ольшевский и жена губернского секретаря Егорева Августина Федоровна. Мария Карловна Нерво дважды была замужем: за Иосифом Садлуцким* и за Андреасом Кейлем*.

Карл Нерво был известным в Тифлисе театральным художником итальянского происхождения. Андреас Кейль - по семейному преданию - также участвовали в росписях оперного театра на Эриванской площади (современная площадь Свободы)* и главного соборного христианского храма Сиони * во имя Успения Пресвятой Богородицы в Тифлисе.

3

Мать моего отца Мариам (Мария Андреевна) Кейль* была лютеранского вероисповедания. Её сын и мой отец Петр Петрович Колобов* был рождён в немецком военном госпитале в Тифлисе 18 ноября 1922 г. под знаком Скорпиона. Рождение его было отмечено скоропостижной смертью родного отца, что в общем-то выглядет вполне фатально: рождению Скорпиона в семье, как известно из неразгаданных тайн мирозданья, обычно всегда сопутствует смерть кого-либо из близких. Его вырастила мать, которая обожала и баловала, никогда ни к чему не принуждала и не наказывала. Отец признавался, что рос бездельником и лентяем в окружении таких же весёлых и беззаботных друзей, и неизвестно, как могла сложиться его судьба, если не война. Он ушел на фронт со школьной скамьи, не был трусом, вынес из окружения полковое знамя, за что был награждён орденом Красной Звезды. По известным причинам ему не удалось сделать военную карьеру, но зато повезло пройти войну без единой зарапины и вернуться домой из Австрии гвардии капитаном, оставив за собой в руинах половину Европы. Отец был наделён от природы очень хорошим музыкальным слухом, умело показывал фокусы и мог часами рассказывать анектоды. Он любил собак, лошадей, мотоциклы и своих двух дочерей. После войны он почти сразу женился на моей матери Галине Сергеевне Паниной* и никогда с ней не разлучался. После смерти отца сестра передала мне из Москвы сохранившиеся оригиналы документов: купчие, завещания, свидетельства о бракосочетании и крещении.

4

Из документов следовало, что отец моего отца Колобов Петр Иванович* получил образование в Европе: окончил физико-математический факультет Дерптского университета* (ныне город Тарту*) и состоял на службе в окружном инженерном управлении Кавказского военного округа в звании генерал-майора инженерных войск. Отец деда Колобов Иван Егорыч* также был генералом инженерных войск. Мать деда звали Софья Александровна Гельмерсен* и родом она была из семейства прусских баронов. Восприемниками (свидетелями) при крещении в Виленской* Никольской церкви рожденного в 1858 году сына Петра были записаны жена попечителя Виленского учебного округа, генерал-лейтенанта барона Егора Петровича Врангеля* − Каролина Александровна (урождённая Каролина Анетта Генриетта фон Швебс), а также помощник попечителя Виленского учебного округа*, коллежский советник и кавалер, князь Александр Прохорович Ширинский-Шахматов*.

Семья Колобовых владела совместно с немцами (подданными Германии) Людвигом Андреасом (Андреевичем) Голлингом и Эмилем Адольфом (Адольфовичем) Гином башмачной фабрикой по изготовлению колодок на Авлабаре в Тифлисе (товарищество 'Perwaja Kawkaskaja Kolodotschnaja Fabrika' по улице Дально Авчальская 120), а также поместьями на Северном Кавказе и в Абхазии, в городе Сухуми. Но конечно всё разом было безвозвратно утрачено во времена революций. Каким-то чудом сохранился дом в Тифлисе, собственно говоря, не один, а два дома огромных трёхэтажных дома на Самтавийской улице (ее называли также Пожарной), с общим двором и резными балконами над Курой, с подвалами, где хранилась разная утварь, с анфиладой комнат... Дом был унаследован моим отцом от его сводных бабушек Марии и Валентины Иосифовны Садлуцких*. Дочери Иосифа (Осипа) Садлуцкого* приходились внучками Карлу Нерво.

На моей памяти сохранилось кое-что из домашнего серебра и фарфора, среди них серебряная походная мыльница Барклая де Толли*, баварские пивные кружки, бронзовый солдат кайзера и картины в тяжёлых позолоченных рамах, в основном портреты безымянных предков. Помню большую картину с изображением всадников в горах Кавказа − акварель работы немецкого художника Рихарда Карла Зоммера*. Увы, все картины мама распродала ещё в пору моего детства частным коллекционерам или передала в музейные фонды (нас часто навещал в 50-е годы то ли сотрудник музея, то ли маклер по фамилии Келлер), а подвалы вместе со всей утварью сравнял с землёй бульдозер, когда сносили дом, чтобы на его месте вознеслась гостиница 'Иверия'. Куда было девать все эти огромные медные кувшины, самовары, лампы, канделябры, ковры и прочее, и прочее?.. да ещё во времена хрущевских застроек. Мы оказались на окраине Тбилиси среди пустырей. Семья сошлась во мнение, что здесь воздух намного чище, чем в центре города. Так закончилась самая сладкая пора моего детства.

5

Другой мой дед по материнской линии Сергей Михайлович Панин* был потомственный дворянин и профессиональный военный - командовал заставой на персидской границе, когда там родилась моя мать. Дед всегда честно писал в анкетах о своём 'неугодном' происхождении. Его время от времени лишали из-за этого воинских званий, но всегда оставляли именное оружие. По семейному преданию, какой-то слишком горячий предок, стрелявший в свою жену в высочайшем присутствии в оперном театре, вызвал своей безрассудной ревностью нешуточный гнев самодержца (не знаю только, какого именно), был разжалован и сослан по царскому повелению из Санкт-Петербурга на Кавказ.

Мать моей матери была православной. Раиса Николаевна Муравьёва-Чернявская*, в первом браке Панина*, во втором браке Цицианова*, соединила на своём надгробье память об именах двух наместников и главнокомандующих Кавказа - русском и грузинском. Она успела закончить заведение для благородных девиц Святой Нины* в Тифлисе с золотым крестом за выдающие успехи в математике, но оказалась после революции в подвале, куда семью вселили вместо жившего там многодетного дворника курда. Бабушка рассказывала мне маленькой, как дворник с женой приходили к ней просить прощения, каялись, что не виноваты:

6

Моей колыбельной была 'Алаверды'* и старинные русские романсы. Дома говорили на трёх языках - русском, французском, немецком. В шесть лет я писала и читала по готически, любила немецкий и плакала над французским. Бабушек навещали приятельницы Наталья Флоровна Глинская-Циклаури и сестры Тамарочка и Верочка Бабунидзе. Наталья Флоровна знала пять языков и в молодости танцевала с царем на балах в Петербурге. Сестры Бабунидзе тоже закончили Святую Нину. У них я взяла несколько уроков музыки, так что играла по нотам 'Славься, славься, наш Русский Царь! Господом данный нам Царь-Государь! Да будет бессмертен твой царский род...', 'Не брани меня, родная' и 'Сердце красавиц'. На этом мое музыкальное образование закончилось. Русской грамотой со мной занималась мама, которая отучилась в балетной студии Перини*, на филфаке в университете, в медицинском институте и в академии художеств у Шибуева*, однако, полностью посвятила себя домашнему воспитанию детей - моего и моей младшей сестры Наташи. Библия была под запретом, но бабушки умудрились меня всё же окрестить - меня крестили на иконе Святого Георгия. В пику им мои молодые 'атеисты' родители вместе с братом мамы, который остался после войны работать секретарем в посольстве Советского Союза в Берлине и изредка наведовался к родным в Грузию, 'перекрестили' меня, искупав в вазе с шампанским, и даже распили его 'на ура'.

7

Дома взрослые часто ссорились из-за меня - кто сильнее меня любит. Мама считалась домашним деспотом, извергом, который мучает и губит ребёнка. С пяти до шести лет мама умудрилась продержать меня на даче в Цхнетах, где постоянно были открыты окна: я должна была дышать свежим воздухом, строго соблюдая постельный режим. Отец топил печь, когда было холодно, играл со мной в шахматы и нарды. Меня лечили от детских желёзок гоголь-моголем и икрой, чтобы не делать уколов, потом водили на рентген в тубдиспансер. Деньги на моё лечение присылал дядя из Германии. Читать много мне не разрешали - мне шёл тогда седьмой год, и я была впечатлительным и диковатым ребёнком, живущим в мире детских грёз и литературных героев, практически в полной изоляции от детей моего возраста. Одну меня никуда никогда не отпускали. В школу отводили крайне редко сдавать предметы экстерном, так что неудивительно, что меня сторонились одноклассники и считали 'странной', педагоги - избалованной. Школа была на последнем месте по посещаемости в районе, но в конце каждой четверти мама делала дорогие подарки классной руководительнице, и всё как-то обходилось. Так продолжалось всю начальную школу до пятого класса. И - как зарубки на памяти: ощущение беспомощности и ужаса, когда что-то сжималось в груди и хотелось зажмуриться и не видеть, как маленькая хромоногая (похожая на ведьму) учительница армянка колотит своей тяжелой палкой по спине всеобщего классного любимца, весёлого шалуна-увальня, которого она ставила по середине класса перед доской на колени, или когда учитель математики деревянными бельевыми шпильками прищемляет нерадивым ученикам уши. Мама утверждала, что когда в классе сидит на уроках до сорока человек детей, то там нечем дышать, и что все учебные программы рассчитаны на посредственность. Так что и позже я редко посещала занятия. Чаще приходилось заниматься оформлением школьных коридоров и кабинетов - рисовать бесконечные плакаты, карты и т.п. или подменять заболевших педагогов. Рисовать мне нравилось - в четвёртом классе мои карандашные 'натуры' заработали малые золотые медали на выставке школьников в Москве. Но слишком много шабленного оформительства до добра не доводит, - думаю, я сорвала себя руку, как это бывает в музыке: мне снились потом чудесные картины, но я никогда ничего больше не могла нарисовать. Школу я закончила с золотой медалью, которую подарила маме.

8

И всё же самая сильная память детства - мои бабушки: бабушка-уют и бабушка-тайна. Они вдохнули воздух в пространство моей детской души. Как удалось им это? - не знаю. Они даже не умерли - просто ушли и задержались, но так долго, что мне больно даже думать о том, когда же они, наконец, вернуться...

Они были моим Талантом и Свободой.

Моя немецко-итальянская бабушка Марья Андреевна, которую так все дома и звали, нигде никогда не работала, но распродавала всю жизнь своё приданное и дедушкино наследство: так она смогла выжить со своим сыном после смерти мужа в двадцатые годы (кажется, целых два или три года ей удалось прожить на деньги, вырученные за рубиновый браслет - подарок царя). Бабушка Марья Андреевна таилась в тени комнат и часто молчаливо плакала. Читать она не любила и не участвовала в интеллектуальной жизни семьи. Она была моей бабушкой-уют. Бабушка-уют осталась во мне памятью комнат, радостью первых движений. Это дом моего отца, с высокими прохладными подоконниками, с резными перекладинами балконов, на которых чешуйчатые островки отлупившейся краски... Сквозь тонкое стекло окон был виден скат соседней крыши: он поднимался вверх так круто, что мне оставалась только узкая полоска неба над чердаком - его прямоугольный чёрный провал пугающе нависал над сбегающей к набережной улочкой. Я не любила эту сторону дома, но могла часами высиживать в терпеливом ожидании чуда, прижавшись носом к стеклу: когда же по булыжным камням промчится мимо со страшным стрекотаньем мотоцикл, взметнув за собой шлейф пыли... ' Мотоцикл, цикал-цикал...' В этом доме дразнил полумраком чулан и таинственно хлопали двери и ставни на сквозняках; гром громыхал по крыше - то уходил, то возвращался, волнуя; за тяжёлой чугунной заслонкой стенной печи метался гулкий огонь, а в трубах свистал, по-разбойничьи завывая, ветер. Итальянский предок задумчиво улыбался чему-то из овальной позолоченной рамы. Я так никогда и не узнала, как звали того смуглого кудрявого красавца: очень высокая, сухая костистая старуха с длинной, закутанной в нелепый шарф шеей долго разглядывала сквозь лупу надписи, а потом унесла картину в музей. Слишком тёмный фон поултропического горного пейзажа мешал разобрать год и подпись художника. Другая картина висела почти под потолком: два вооружённых всадника-горца переезжали мелкую речушку в горах Кавказа. 'Зоммер', - с гордость говорила мама и неуверенно поправляла себя 'Зоммеринг'. То была акварель: в раме под стеклом, словно в аквариуме, плавали на удивление светло прозрачные краски - коричневая, зелёная, жёлтая, голубая. Язычок красного лишь слегка коснулся костюма одного из всадников. Подолгу вглядываясь в картину, я старалась оживить и продолжить действие, но движение на ней всегда продолжало жить своей независимой жизнью. Моим любимым занятием было наблюдать с балкона, откуда открывался вид на правобережную сторону Куры, кавардак крыш и домишек, ниточку железной дороги с живыми как ртуть вагончиками поездов, мутное пастбище реки с быками мостов. На балконе захватывало дух от полёта пространства, и солнечный свет ослеплял глаза. Здесь рождалось неповторимое ощущение бездны, когда на медленно темнеющем небосклоне появлялись звёзды: словно безумные усачи перебирали без конца волшебные чётки... Во дворе между домами росло два больших дерева - душисто и пряно пахло цветущей акакцией.

Мою русско-польскую бабушку Раису Николаевну почему-то все дома звали по имени Рая. Она была медиумом и в пору своей безоблачной молодости принимала участие в модных спиритических сеансах. Рая была моей бабушкой-тайной, потому что всегда неожиданно появлялась, чтобы через день-другой исчезнуть вновь. Её именем живы сны и буйство фантазий, откровение поцелуев и горечь утрат. Конечно же, были первые запоем читанные книжки, старинные романсы, печальные до слёз, нашёптывание сказок по ночам, но запомнилось иное - кольца. И я очень любила узкие перчатки с протёртыми дырочками на исколотых иголками пальцах, быстрые поцелуи, мимолётность встреч и мягкий чуть томный взгляд карих глаз... Помню бесконечные флакончики от духов, пустые, которые она не выбрасывала, а закидывала за огромный, стоявший углом шкаф в её комнате на Песках, где она давала частные уроки французского и математики и шила 'чёртовым куклам' - местным капризным модницам. В её имени - Тайна Исповеди.

9

Это детство бесслёзно. Помню большой резиновый мяч, вбиваемый звонкими шлепками в пол: '...98, 99, 100!' Синюю и красную половинки на нём разделяла полустёртая серебристая полоса. Я вызывала на дуэль невидимку - двойника из глубины зеркал и мчалась стремглав через комнаты и коридоры, чтобы уткнуться с разбегу головой в мягкий и тёплый, вкусно пахнущий передник, весь в муке от заветных пелеменей. Я тогда не умела ещё называть вещи по именам и ничего не знала об одиночестве. Оно существовало помимо меня, как и вся жизнь взрослых.

Бабушки пекли пироги. Коронный фирменный рецепт бабушки Раи был 'наполеон'. Сцены отступление Наполеона из Москвы были изображены на тарелках семейного сервиза. Бабушка Марья Андреевна запекала рулеты и варила варенье и компоты. Обе вместе - пельмени и пирожки. Я ассистировала, конечно... Кошек и собак в доме не водилось. Был подаренный по случаю кролик, но мама срочно отдала его 'в детский сад', отчего я горько плакала, но мама была неумолима, так как кролик успел за неделю изгрызть домашнюю обувь в прихожей.

Моим излюбленным занятием было залезать на этажерку, где стояли изящные статуэтки. Конечно, не обходилось без потерь. Но когда мама хотела отшлепать меня за осколки французского и японского фарфора, бабушки плакали и становились между нами: они никогда не останавливали меня, чтобы я ни делала. Мама была безумно ревнивой и любила переставлять мебель, и из-за этого часто случались скандалы. Иногда она ходила 'топиться' вместе со мной на набережную. На набережной я успокаивалась и мама тоже, и когда становилось темно, за нами спускался следом отец. На набережную и в Александровский сад меня водили кататься на велосипеде.

Желания у меня были довольно странные: маленькая девочка боялась чердаков и ... хотела быть богом − столь же бесконечно доброй и всесильной, как рассказывали бабушки. Он всё знает, всё видит, всё помнит, но умеет прощать. Меня всегда прощали, и мне тоже хотелось любить весь мир, обнять его своей любовью. Странно, но и сегодня я всё ещё никак не могу избавиться от этого чувства, только добавилось сознание глубокого сострадания, жалости ко всем нам, грешным и страждущим, неведомо куда бредущим во тьме. Я плакала - когда мне читали вслух 'Хижину дяди Тома', потом дядю Тома сменили Марк Твен, Гайдар и Жюль Верн. Мама увлекалась баснями Сергея Михалкова и писала ему блестящие ответы, хотя ей и в голову не приходило их публиковать. Меня она заставляла заучивать наизусть всё, что нравилось ей самой. Я выросла на классике детской мировой литературы, на Пушкине, Лермонтове, Некрасове, Есенине, Маяковском, на прозе Тургенева и Толстого, пьесах Островского. Кстати, по семейным рассказам, у молодого Маяковского был серьёзный роман с сестрой бабушки Раи по имени Валентина (их удалось развести без последствий, когда Маяковские переехали в Москву). Бабушки Рая любила Куприна ('Гранатовый браслет'), Гончарова ('Фрегат Паллада'), французскую поэзию и прозу, Оскара Уайльда ('Портрет Дориана Грея') и Джона Голсуорси ('Сага о Форсайтах'). Всё это была я. И всегда где-то рядом была Германия благодаря старым готическим книгам, украшенным цветными гравюрами, и посылкам с пластинками ('Домино', 'Сулико' на русском, грузинском и немецком языках), с журналами от дяди из Берлина, где он вербовал шпионов и выменивал наших разведчиков у американцев. Я всегда любила читать, в книгах особо - сноски и примечания, но никогда - перечитывать, запоминая выборочно только то, что нравилось: в основном сюжет и 'музыкальную' аранжировку. Имена и числа меня не интересовали вовсе, если только речь не шла об эзотерическом или сакральном их значении.

10

Моё увлечение астрологией и магией началось со старых книг из библиотеки Константина Сергеевича Герасимова*, одноклассника моих родителей и профессора филологического факультета Тбилисского Государственного Университета. Все звали его за глаза Котом (на что он никогда не обижался), а жена Натэла - дразнила 'чернокнижником' за увлечение алхимией. Некий книконоша по прозвищу 'Пэхо' поставлял ему книжные новинки и активно помогал в поиске букинистических раритетов. У него было много учеников - после смерти Кота мусоровоз ни один день вывозил кипы диссертационных работ, написанных под его руководством, которые Натэла сваливала на улицу вместе с журналами, газетами, книгами и даже альбомами бесценных марок времён Третьего Рейха.

Кот встречал меня - неизменно благожелательно - с трубкой в руках, в шелковом халате или замшевой тужурке поверх белоснежной сорочки и отутюженных брюк, в окружении свиты обожаемых им представителей рода кошачих, напоминая всем своим обликом и манерой поведения векторианского джентельмена в стиле a la Sherlock Holmes. Кот был единственным профессором на весь Советский Союз, который читал курс лекций по истории книги. В 70-ые годы у меня имелся эксклюзивный доступ к оригиналам дореволюционных изданий Серебряного века. К сожалению, уникальную библиотеку после его смерти сохранить полностью не удалось, а жена поплатилась трагической гибелью за хранимые им бесценные рукописи. Кот был ортодоксально мыслящим христианином и убеждённым монархистом, Вице-Предводителем, герольдмейстером и председателем Приёмной комиссии Межнационального Дворянского Собрания Грузии, Предводителем которого и Членом Совета Объединённого Дворянства был его друг барон Анатолий Георгиевич фон Рохов-Козбелевский, а Председателем Комитета экспертов - князь В.И. Амашукели. Согласно определению Герольдии и Приёмной комиссии от 15 сентября 1994 (протокол ? 57) и по Решению Совета МДСГ Кот торжественно выдал мне и моей дочери Геральдическое Свидетельство ? 216 - 2 ГС от 25 октября 1994 г..

Он был признанным авторитетом по части литературного наследия М.Волошина и В.Брюсова, принимал участие в Коктебельских чтениях и в подготовке текстов к семитомному собранию сочинений В. Брюсова. Помню, как он с гордостью показывал мне полное Берлинское издание 'Огненного ангела' (без купюр), где значилась его фамилия. Он любил цитировать строчки из стихотворения Киплинга 'Запад - есть Запад и Восток - есть Восток...', сам предпочитал форму классического сонета. Мне запомнилось: 'Есть твари, есть творцы, - запретов нет: благодарю тебя за мой сонет.' Как ни странно, но Коту нравились мои доморощенные опусы. Его забавляло, когда я на слух улавливала сбой рифмы в каком-нибудь длинно-предлинном стихотворении и могла отгадать количество 'внетактных' слогов. Одно его всегда огорчало, что я упорно не желала погружаться в теорию стихосложения. Однако, позднее в 90-ые он всё же пригласил меня поучаствовать в руководимое им молодёжное объединении при Доме офицеров и даже организовал мой творческий 'утренник', в доме Смирновых-Россет * в Тбилиси.

11

...Иногда мне казалось - что Стихи были всегда: они рождались из ритма и света и возвращали Свет. Они остались во мне от той маленькой девочки, окруженной сиянием любви и излучающей любовь, которая мечтала стать богом. Детство творит пространство живой души, и для него не существует проблемы 'законности времён'. Лишь значительно позже, когда интуиция уступает место работе чувств, мы начинаем различать под обломками чужих мыслей, на игралищах чужих страстей зыбкие очертания прообраза своей Судьбы. Но вместе с тем у каждого из нас, конечно, свой бог, впрочем, как и своё чистилище. Люди сами выбирают себе богов, хотя и называют это избранничеством. ТЫ ТО ЕСИ ('ТЫ ЕСТЬ ОН'). Со мной навсегда - великомученики русского Слова: Анна Ахматова, Марина Цветаева, 'Щегол' Осип Мандельштам и все те другие - кто приходил ко мне безлунными ночами. Сакральное общение заменяет иногда роскошь человеческого общения наяву. Мне казалось - что я ощущаю их дыхание. Меня упрекали в том, что я подражаю им, когда я даже не знала их имён. Что же − старые боги умеют переселяться. На Востоке верят, что у каждого человека бывает семь отцов и семь матерей. В нас спорят времена и - сбывается непредсказуемое...

12

ТРИ ГЕОРГИЯ причащали мою душу, осеняя крестный путь. Все они были бесконечно добры ко мне. Они ушли и оставили мне святую тишину Безмолвия. Но они завещали мне Слово.

Георгий Степанович Кенчадзе передал основы медитации - психологической 'раджа' йоги. Сильнейший экстрасенс, обладатель замечательной коллекции Будд, он сам являл собой живое воплощение Будды. От него впервые услышала стихи Махабхараты: 'Признаком смертности отмечены боги, а признаком божественности люди'. Значит - боги рождаются и умирают в нас самих. Несколько месяцев я ассистировала ему на сеансах лечебного гипноза. Это были уроки постижения космического сознания.
- Георгий Степанович, Что мне надо делать?
- Ничего не надо делать. Просто смотри и чувствуй!..
Но на всю жизнь с тех пор: Восток и Запад - два неба, две руки, прижатые к сердцу - словно две стороны человеческой души. Мне было 16 лет. (Меня всё ещё провожали и встречали со школы.)

13

Позже пришло увлечение 'дзен'. И снова рядом был добрый и умный старший друг и учитель. Когда Георгий Мазурин* впервые переступил порог нашего дома, - он пришёл сам, грузно взобравшись по высоким ступеням, - то первое, что мы услышали вместо приветствия, была торжественно-насмешливая тирада: 'Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами'. На заседании секции русскоязычных писателей Грузии, куда он меня привёл, я приняла своё боевое крещение - впервые читала перед аудиторией профессионально пишущей братии. Запомнилось: пожилой критик по фамилии Бебутов*, которого до того дня я никогда не видела и не ведала о его существовании,- защитил меня от нападок, суть которых сводилась в основном к двум пунктам: во-первых, явное влияние Цветаевой и Ахматовой (о которых я, к слову сказать, вообще тогда ничего не знала, так как дома меня всячески оберегали от всего, что могло привести 'на Магадан' и негативно сказаться на будущем); во-вторых: 'нет ли в семье сектантов' ?! (очевидно потому, что стихи начинались словами 'перед ликом икон отчего меня тянет креститься? - моё время ни в бога ни в чёрта не верит - в людей :.' ) Так вот этот престарелый критик поднялся и произнёс тогда очень странные слова: он сказал, что очень редко (раз в сто лет - так он сказал) рождаются люди, наделённые абсолютным слухом на слова, и что меня надо оставить в покое, поскольку из сидящих в зале никто таким слухом не обладает и не в праве меня судить: Такое я получила тогда 'державинское' благословение, после чего никогда не стремилась вступать ни в какие союзы и вообще мало обращала внимание на критику, если только она не исходила от людей, которых считала своими учителями.
Но учителям доставалось не меньше, чем ученикам. Странно, что я долго не могла найти Георгия Мазурина в интернете ни среди поэтов, ни среди художнников, ни среди 'великих', ни среди 'знаменитых', ни среди 'никаких'. И столь неожиданно, как и долгожданно (можно ли сказать, что случайно?) - copy right 2012 на сайте русской правосланой церкви 'Храм Великомученицы Анастасии Узорешительницы в Теплом Стане' задушевные воспоминания о нём Архимандрита Рафаила (Карелина)*. Но в то же время несусветно неправдоподобное о нём у Станислава Куняева в книге 'Жрецы и жертвы Холокоста. Кровавые язвы мировой истории.' К сожалению, не помню - по какому поводу, но тогда в 60-х по Тбилиси разгуливала шуточная присказка 'за что же Стасика Куняева? - ведь он ни в чём не виноват...' Что же, до 'кровавых язв мировой истории' Мазурин, видимо, не успел дотянуться, но ведь это 'путь ничтожеств - расти', как гласит народная мудрость. Георгий Александрович Мазурин не был 'обаятельным enfant terrible', он не был ни 'тифлисским кинто', и уж тем более не был 'незадачливым поэтом и художником', но рыцарем 'бессмысленного слова' - да, несомненно был.
Профессиональный переводчик, поэт, Георгий Мазурин долгие годы руководил русской секцией при Союзе писателей Грузии, совмещая эти функции с работой заместителя редактора журнала 'Литературная Грузия'. Военный лётчик в неполные 17 лет, боксёр полутяжёлого веса (второе место в РСФСР), художник-передвижник, уехавший на ГУЛАГ, чтобы рисовать советских политкаторжан, - 'Голос Америки' удостоил его 'пагубный проект' своей передачей. У него не было денег на краски и холст, и он рисовал на картоне.... Этот человек не укладывался в прокрустово ложе ходячих заповедей и доктрин, но покорял великодушной дерзостью таланта. 'Мысль - то же действие' - любил повторять он, оставляя за вами право выбора. Он учил не ждать наград за выстраданные истины, ибо саму возможность познания считал наилучшим вознаграждением. Наградой за эту неуёмность был инфаркт - один, потом второй... Но всё равно он продолжал драться - он боролся за дорогое ему живое Слово, за человеческое право на исключительность, на Судьбу. В нём жива была идея богоборчества. И он познал на себе двойственную истину молчания, обрекшую столько великих душ на страдание. 'Молчание' - так назвал он свой сборник. И это было четвёртым измерением его жизненного треугольника: Смелость - Творчество - Свобода.

У него дома я познакомилась с Александром Межировым, который - как многие столичные поэты - любил бывать в Грузии. Что и говорить, 'кормушка' переводческого словотворчества работала если и не всегда удачно, зато вполне эффективно ко взаимному удовлетворению обеих сторон: для грузинских авторов было престижно попасть на страницы центральной печати, а заезжим гостям нравилось местное гостеприимство.

К тому времени я должна была поступать в институт - мечтала стать режиссёром или врачом психиатором, однако, семья обеспечила меня лимитом на учёбу в МГИМО, который закончили оба моих кузена (сыновья маминого брата) и где преподавал какое-то время по завершению своей дипломатической карьеры и сам дядя. Но судьба распорядилась иначе: экзамены в Москве совпали со смертью маминой мамы, так что я никуда не уехала, а документы родители занесли в иняз, который находился поблизости, чтобы я не опаздывала не лекции. Впрочем, на лекциях я появлялась не часто, так что некоторые сокурсники и лектора знакомились со мной на семестровых экзаменах. Красный диплом, как и медаль, я торжественно вручила маме, которая мечтала о научном поприще дочери, однако, ни лингвистика, ни педагогика меня не привлекали, зато я с удовольствием нештатничала в газете 'Молодёжь Грузии'. К тому времени появились первые публикации стихов в альманахе 'Дом под чинарами'. Странно, но Мазурин был против моего переезда в Москву. Он говорил, что у него два ученика: Сергей Алиханов и я, но что мне лучше оставаться дома.

- Георгий Александрович, я буду поэтом?
- Этого никто не знает и не сможет тебе сказать: пройдет сто, двести лет - как знать! - может, тогда и станет ясно, была ты или тебя вообще не было. Поэт - это духовное звание, и дать его может только время. Его уроки были постижением триединства: Слово - Мысль - Чувство. В ту ночь, когда он умер, мне приснилось, что погас маяк...

14

Тогда-то и повстречался мне милый Владелец Шарманки Шура (Александр) Цыбулевский*. Его хрупкий силуэт и мягкая поступь шагов были устремлены вглубь узких, горбатых улочек старого города в поисках то ли утраченного одиночества, то ли ненаписанных стихов. Извечный спор о том, что выше - поэзия или жизнь, как в детской присказке о том, что появилось раньше - курица или яйцо? - этот задумчивый романтик с надломленной хрипотцой в груди понимал трагически всерьёз. Потому что всегда хотел оставаться юношей - подростком, гоняющим в небе голубей, но был не в силах отказаться от кудесного наития, от вящего волшебства своей шарманки, наигрывающей в полумраке тбилисских духанов... Но Шура был не один, а всегда вместе с Гией, Георгием Маргвелашвили*. Это они подарили мне мой родной город с его тайным очарованием 'одушевляющего недостатка': Сололаки, Майдан, Чугурети, Рике, Пески, горы, камни, пыль, грациозная вязь винограда. В одной из книг по архитектуре вычитала, что сама планировка восточных городов рождает в человеке неосознанное беспокойство, психическую неустойчивость, что изрезанная горами линия горизонта постоянно напоминает о вечности, а значит и о бренности нашего бытия. Горы пожирают пространство, так что веретену времени нелегко бывает пробиться к свету:
Ну, конечно же, Гия был рожден факиром. В этом деликатнейшем человеке было что-то потаённое и загадочное. Он знал обо всём на свете, умел читать по лицам и по линиям на ладони. Шура шутил, что Гия умеет показывать сны, а иногда подсматривает чужие. Он напоминал мне доктора Фауста, хотя внешне походил скорее на героя детских книжек о докторе Айболите. Он наверняка немного хитрил, чтобы не лишать иллюзии жизни (жизни, а не Судьбы), когда обескуражено жаловался, что никак не может разобраться с моим гороскопом и с линими на ладони. Шура и Гия утверждали: 'Слово - Cвет - Бог'. А я понимала: 'Слово - Избранничество - Время'. То есть, просто не понимала. Я бредила в ту пору стихами юной Марины Цветаевой. Их кумирами были Ахматова и Мандельштам. Но это не помешало им передать нам - идущим навстречу - следом - свою безоглядную непоколебимую веру в то, что поэты правят миром, ибо Слово, несущее любовь (читай - Свет), и есть Бог.

15

Шуры и Гии давно не было рядом. Но жизнь снова одарила меня теплом дружеского рукопожатия Михаила Лохвицкого*. Это был справедливый и честный во всём человек. Даже своим оборвавшимся дыханием он продолжал утверждать: искренность - честь поэта. И был ещё один урок Судьбы. Это был урок самоутверждения через самоотречение. Урок мужества основателя интегральной йоги Шри Ауробиндо*. Благодаря ему мне открылось истинное понимание эзотерического значения тройного изменения сознания на физическом, психическом и трансцедентном уровнях, интерпретируемого по христианской традиции как 'Отец - Сын - Святой Дух'. Он помог найти мне недостающие звенья неперсонифицированного триединства нового века: Слово - Огонь - Свет. Вместе с ним постучали в мой опустевший дом, одарив любовью и доверием, посланцы лукавого и весёлого бога Кришны. Они зажгли перед моим внутренним взором пять священных огней самс(к)ары. Да, я всё ещё верю, что если перейти через 'мир скотов' и 'мир демонов', то достигнув пятого уровня сознания, можно совершить жертвоприношение голосом и погрузиться в океан всечеловеческого Безмолвия - услышать, как твоим голосом говорят облака. Мне больше не хотелось печататься (всё равно меня не хотели печатать) - моим единственным желанием было стать духом камня-проповедника (может поэтому 'акмэ'?).

Дома часто велись разговоры на тему о грехе, причем гордыня почиталась за главный грех. Но мне всё равно всегда нравилось гадать по облакам, разговаривать с животными, угадывать чужие мысли, нравилось, когда оживают памятники и говорят камни. Когда время обретает невесомость, а пространство становится прозрачно - как Слово. Ибо Слово - не просто имидж 'расы' ('раса' дословно на санскрите означает вкус человеческих взаимоотношений) - оно 'ген' времени и пространства. Когда Слово имеет вибрацию света, оно становится эквивалентно 'золотому сечению' мыслей и души человеческой. Тогда с нами начинают разговаривать облака и водопады, нам бывают послушны огонь и дикие звери...

Я ЗНАЛА - ГЛАВНОЕ: ПОКА ЖИВА - ЕЩЁ ЖИВУТ СЛОВА НЕСКАЗАННЫЕ МНОЙ.

Post Scriptum

У меня есть дочь ИЛОНА.

Я СВЯТО ВЕРЮ - ЭТО МОЯ ЭСТАФЕТА СВЕТА.

ИЛОНА очень тёплый, добрый и чуткий человек. Она окончила 7 классов хореографии при художественной школе имени Э.Вирсаладзе в Тбилиси и Академию художеств города Нюрнберга. ИЛОНА шутит, что у неё три родины: Грузия (где она родилась и училась в школе), Латвия (где она росла до 10 лет) и Германия (где живет с 18 лет). Её родные языки русский, немецкий, грузинский. Она талантливый молодой художник, увлекается философией, историей искусств, фотографией, играет на гитаре и пишет прозу на немецком, английском и русском языках. У неё прекрасные переводы на немецкий язык Осипа Мандельштама. И удивительная медитативная живопись.

Мы пережили вместе день 9-го апреля и две войны, как-то неожиданно оставшись одни в Тбилиси: мама скончалась после мучительной болезни, отец почти сразу после её смерти уехал к моей сестре в Москву, друзей и знакомых разбросало по разным странам. Когда-нибудь я расскажу об этих временах в Грузии: без денег, без электричества, без газа, без воды, с бессонными ночными очередями за хлебом, с замёрзшими телами беженцев во дворе, с самодельной печкой, которую мы умудрялись топить по-чёрному шишками с ипподрома, с нацеленными на наши окна автоматами в руках русских мальчиков-солдат, с застывшим криком в глазах женщин в чёрном. Но мы выжили, нет - мы просто продолжали жить с сознанием того, что мы дома. ИЛОНА много читала и рисовала, я переводила документы для немецкого консульства 'поздним переселенцам', перепродавала сигареты, готовила на продажу бутерброды и печёное. Как-то Наира Гелашвили предложила мне перевести с немецкого её книгу 'Грузия - рай на развалинах'. На гонорар мы купили ИЛОНЕ очень тёплую импортную куртку, и хотя она смотрелась в ней как Филиппок, зато ей было в ней тепло, - в тот год стояла студёная зима (я плохо запоминаю даты). И ещё остались рисунки и стихи - которые приходили к нам в просвет безвременья и буден, чтобы заполнить собой пространство нашей души.

... А 'говорящую' икону Ионна Богослова я отнесла из дома в церковь Святого Георгия - Кашвети*.

Тбилиси , 1986-2006 (2012) гг.